Пыточная страна. Как пытают в ФСБ России

Пыточная страна. Как пытают в ФСБ России

Программист Виктор Филинков, которого ФСБ называет участником «террористического сообщества «Сеть»», записал в СИЗО все, что происходило с ним с момента задержания в аэропорту Пулково до ареста Дзержинским судом Петербурга — медицинский осмотр перед пыткой током, допросы в ФСБ и бесконечные разговоры со скучающими оперативниками спецслужбы. Этот текст он направил членам ОНК. Ранее о пытках подробно рассказывали другие фигуранты дела.

Издание «осужденном в 2012 году — МЗ). В какой-то момент ему звонили, после чего он ходил «вооружаться» — то есть ему надо было где-то быть конвоиром. Вернулся он уже вечером, с небольшим пистолетом (возможно, пистолетом Макарова) в кобуре с отделом для второго магазина, прикрепленной справа на поясе. Одет он был практично — черная кофта, черные скамы. Увидев скамы Splav моей жены во время обыска, он воскликнул: «У него штаны, как у меня!». Но на нем был не Splav, хоть внешне они и были практически идентичными.

В работе над моим делом желания особо не проявлял — когда Бондарев просил его дописать вторую версию опроса, жалуясь на третьи сутки без сна, обычно он отвечал: «Не, я хоть и в команде, но не очень понимаю, что тут и как». От работы он отлынивал по максимуму — когда другим сотрудникам звонили, он демонстрировал им жестами, что «его тут нет». Более того, ему удалось откровенно поспать, на диванчике сидя.

Еще он рассказывал, что ЦПЭ (Центру по противодействию экстремизму МВД — МЗ) заниматься нечем, вот они и за картинки со свастиками и сажают. Сразу вспомнил, как знакомому угрожали сроком сотрудники ЦПЭ, тыча распечаткой фото двух <нрзб> парней и с нацистскими тату, которую они нашли у него в сохраненных картинках.

В конце первого и начале второго промежутков времени в здании УФСБ шли войны с вирусами. Основную силу противника составлял вирус, являющийся .bat файлом (исполняемый batch скрипт cmd.exe), который не только прописывал себя в autorun.ini, но также оставлял ярлык в виде корзины, клик на которую рекурсивно скрывал все файлы в директории, меняя им атрибуты. «А где мои файлы?» — была одной из популярнейших фраз вечера. Анти-антицыган объяснял, что жать на «корзинку» нельзя, но некоторые сотрудники все равно жали. В течение нескольких часов Анти-антицыган вручную возвращал файлы коллегам и чистил флешки. Компьютеры в здании не были подключены ни к локальной, ни к сети интернет. Передача документов осуществлялась флешками. Добыв где-то дистрибутив антивируса, было запущено сканирование ПК следователя Алексея, в процессе которого было найдено большое количество вредоносных ПО, включая два VBS-скрипта для майнинга биткоинов.

Безотносительно его участия в пытках и работы в УФСБ, он оставлял впечатление умного и наиболее технически подкованного человека.

— Ну что, нашли в его технике что-нибудь? — спросил кто-то.

— Как сказать, пока не очень, — ответил ему человек со смартфоном (может быть, Анти-антицыган).

На время опознания меня вывели и посадили на стул в коридоре, где мне в том числе приходилось общаться с сотрудниками ФСБ, которые ходили мимо. Рассказывая им свою историю, многие мне сочувствовали, но все были едины в одном — я сяду, и лучше мне «сотрудничать со следствием» независимо от моей причастности к чему-либо. В разговорах с ними и небольших дискуссиях был виден их однобокий взгляд на многие вещи, их «промытость», чувствовалась их инструментность, марионеточность. Отношения между сотрудниками были дружескими; [они] слегка пренебрежительны к званиям ниже, и [чувствовались] скрытность и покорность к званиям выше. Иерархия прощупывалась очень легко, даже не зная их действительных званий.

Анти-антицыган поведал историю о нацисте со свастикой на груди, которому пришлось содрать татуировку, «очистив» себя таким образом, так как на зоне ему жить не давали. Какое-то время сотрудники провели, обсуждая воровские тату. Анти-антицыган безуспешно пытался найти сборник тюремных тату с комментариями, затем сделал звонок коллеге, который отослал ему версию книги. Анти-антицыган искал там козла, осла и пентограму. Наиболее забавные находки он озвучивал.

— А ты татуху его видел?

— Нет, ну-ка покажи, — диалог следователя Алексея с Анти-антицыганом с просьбой ко мне. Задирать штанинину в районе икры мне было неудобно. «Спас» положение Анти-антицыган. «Да вот, смотри, я сфоткал!» — продемонстировал фото моей татуировки с экрана своего смартфона. Фото скорее всего было сделано в больнице во время осмотра.

—Ооо, это что? Козел? Прописка в хате тебе обеспечена! — прокомментировал фото следователь Алексей.

— А кто тебя «греть» будет? — спросил в комнате Бондарев К.А.

— Не знаю, — ответил я.

— А как же жена?

— Надеюсь, она не приедет, — выдавил я из себя, отгоняя мысли о пытках супруги.

— Ты че, еще не понял? — недоумевал Бондарев К.А.

— XXX на свободе почему? — назвал он чье-то женское имя.

Кто-то из присутствующих оперативников пытался его переубедить: «Не надо, сам потом все поймет». Дальше шло перечисление целого списка женских имен (пять–шесть), большую часть из которых я слышал впервые. «Где они все? Еще не понял? На свободе, потому что мы не звери». Я действительно недоумевал от происходящего. «Мы девушек не берем. Сядут только парни. Феминизм вещь хорошая, но мы так не считаем. Приказа брать девушек не поступало. Но твоей жене мы [плохо сделаем] даже в Киеве, если будешь плохо себя вести!» — закончил он. Я испугался.

Здание УФСБ. «Сам генерал»

Сотрудник ФСБ Константин Бондарев не спал трое суток

Еще до начала войны с вирусами пришла страшная весть — первая версия «опроса» не подошла, не удовлетворяла руководство. Бондарев сел за компьютер следователя Алексея и принялся набирать новую версию. До самого финала он сокрушался, что давно не спал, что уже сам не понимает, что пишет, а также упрашивал коллег его сменить или проверить написанное прежде, чем отдать на проверку «выше».

Набор текста шел действительно долго, в усталость Бондарева К.А. охотно верилось: он все время жмурился, разминал пальцы, вставал покурить, а скорость набора была крайне низка. Коллеги отказывали ему в помощи, но на одно «полезное» дело уговорить их у него вышло — сходить за шаурмой около 19:00.

На шаверму я согласился — это был мой второй прием пищи — а также снова попросил воды. Вернувшись, сотрудники обнаружили, что в шаурменной «7 видов шаверм» их обманули, положив пять вместо шести шаверм. Из напитков они принесли воды для меня и несколько бутылок кваса «Степан» (возможно, Разин).

С какого-то момента начались разговоры о том, что «мы» ждем адвоката. Как окажется впоследствии, мы ждали государственного защитника для меня. Ближе к его приходу мне объяснили, что лучше не дергаться. Мотивировали меня все так же: выбор между СИЗО с туберкулезниками был в их руках. Также на протяжении дня повторялись угрозы поездки в «машине со спецами» в случае, если я не буду подчиняться. Осознавая, что это еще несколько суток без сна в машине с преступниками, которые имеют возможность меняться, не давая мне передышек, я подчинялся. Еще была угроза оставить меня без воды: «А воды там не будет! Сколько человек без воды может?».

О пытках в здании УФСБ разговора почти не было, мои попытки сказать, что пытки — это бесчеловечно, что я подписывал листы, потому что нет выбора, ведь пыток я не хочу больше, резко пресекались: «А тебя пытали? Ты же сам ударился в машине! Понял?». Пресекал их не только Бондарев К.А. Поняв, что все там заодно, я боялся дальше рассказывать о случившемся ночью насилии. Я был сломан настолько, насколько было возможно.

Заходил некто, которого называли «сам генерал». Худощавый старый мужчина, его одежда напоминала военную форму, но, кажется, была обычным строгим костюмом. Внутри, после проходной, я видел только людей в штатском. «Генерал», насколько помню, тоже интересовался, почему я здесь так долго, кивая в мою сторону. Ему также ответили, что ждут адвоката.

Было очевидно, что «генерал» действительно имел высокий чин и мог согласовывать в том числе мои показания: «Зачем там ХХХ, когда сам генерал пришел?!». Он был неразговорчив, голоса его я не помню, как и смысла его прихода. Он посидел какое-то время в углу между стеной и диваном и удалился.

«Ну пусть хоть Генка посмотрит, что я тут написал! Я уже не соображаю вообще! Мне кажется, такой бред вообще!» — сдался Бондарев К.А., вставая из-за ПК и покидая кабинет. Через некоторое время вошел мужчина и сел за компьютер. Он почти сразу начал что-то набирать. «Откуда ты узнал о YYY?» — задал вопрос человек за ПК. «Из интернета, на Википедии прочитал», — вяло отвечал я. «Ты что, троллишь? У тебя где-то написано, что сотрудников троллить надо?» — послышалось с дивана (возможно, Анти-антицыган).

«Ну как? Вообще бред, да? Трое суток не спал» — слышал я крики Бондарева К.А. из коридора, адресованные «Генке». Человек за ПК что-то ответил, продолжая напряженно стучать по клавиатуре.

Сонливость почти не ощущалась мною в тот момент, было чувство, что я в чужом теле, а все происходящее нереально.

Мне задали еще несколько уточняющих вопросов — это были те же вопросы-проверки на усвоенные материалы, которые задавал Бондарев К.А. В основном они касались тем, которые я сам же и выдумал во время пыток, когда мне не верили, что я кого-то или что-то не знаю. Поддерживать целостность таких историй было тяжело: я уже не помнил, что отвечал, и не про все данные мог сказать — придумал их я или сказали оперативники.

Вторую версию опроса распечатали и приказали расписаться, что там в итоге написано — я не знаю. Листов было на удивление немного. После этого «Генка» вставил флешку, что-то сделал и забрал ее. Мне еще несколько раз сообщили, что все будет хорошо, если я буду сотрудничать.

Популярностью среди оперативных уполномоченных пользовался термин «шляпа» в значении «плохо»: «Сделал шляпу, это шляпа».

Наедине со следователем Алексеем он поведал, что верить обещаниям оперативников можно: «Потому что офицеры ФСБ всегда выполняют обещания! Всегда! Понял?» — это было уже второе «офицеры ФСБ всегда» за сутки. Оно крутилось в голове, часто дополнялось «применяют пытки». Решил, что даже нацисты не заслужили пыток. Вообще, нарушать закон, кичась тем, что его защищаешь — абсурд.

Здание УФСБ. Допрос

Адвокат по назначению не понимает, что происходит

Как я оказался в кабинете следователя, я не помню. Я сидел перед ним за столом. «Беляев Геннадий А.», — представился следователь, который недавно дописывал мой опрос. «Сейчас будем оформлять твое задержание, проводить обыск, потом с адвокатом пообщаешься перед допросом», — продолжил он. Пришел госзащитник, понятые, следователь, провел обыск — при мне не было вообще ничего, разумеется. Адвокат заметил, что обыск можно было и не проводить, на что Беляев дал комментарий, что он только из отпуска и что происходит, еще не в курсе, а также стал рассказывать историю, как после задержания в ИВС у подозреваемого нашли «травку» и предъявили качеству его обыска претензии.

На вопрос, согласен ли я с задержанием и признанием вины, я ответил отрицательно. «Нет? Точно?» — уточнил следователь. Я подтвердил, что виновным себя не считаю, законов не нарушал, о подготовке и совершения преступлений ничего не знаю. Официально мое задержание произошло 24 января в 23:30, спустя 28 часов с того момента, как у меня забрали смартфон.

«Ну вон, в углу у окна пообщайтесь» — указал место «конфиденциальной встречи без ограничения во времени» уже с адвокатом Беляев Г.А., закрывая кабинет и уходя вглубь коридора. К госзащитнику у меня был всего один вопрос: «Что делать?». «Если честно, я не очень понимаю, что тут у вас…» — ответил он.

Я вкратце рассказал ему, что за статью мне хотят повесить, что срок от пяти до 10 лет строгого режима, и какие бумажки я уже подписал, при этом ничего не нарушал. «Ну, понятно, что хотят, но первый раз будет условный срок…» — услышав это, я понял, что госзащитник не понимает, где он находится и что происходит. Пришлось его перебить: «По 205-й (статья 205 УК, «Террористистический акт» — МЗ) нет условного!». Мое и без того нулевое доверие к обитателям этого здания распространилось и на госзащитника. Про пытки я ему не сказал, потеряв всякую надежду на помощь. Госзащитник рассказывал, что следствие со всем разберется и надо с ними сотрудничать.

«Ну что, закончили?» — спросил Беляев Г.А., открывая кабинет. Мы прошли внутрь. Госзащитник спросил, в какое СИЗО меня отправят. «Ну, сначала в ИВС, а завтра после суда — либо в СИЗО-3, СИЗО-4 или Кресты-2, — ответил Беляев Г.А., смотря на меня. — Там от разного зависит, от заполненности, посмотрим, куда».

— Ну что, сотрудничать будем? — спросил он меня.

— Будем, — ответил я

— Вину признаешь?

— Признаю, — лишенный выбора и надежды, ответил я.

— Ну, тогда на основе опроса составлю…

Опять были вопросы, он нес откровенный бред. Следователя интересовали подробности моих «историй». Как и при заполнении опроса, вопросов-проверок по выученным в машине темам не было. Госзащитник просил «оставить место для досудебного», не задавать много вопросов.

«Хм, и вправду, по 205-й нет условного срока! Первая такая статья в моей практике», — проговорил госзащитник. Он сидел на диване и смотрел в смартфон. За стол он вернулся, когда «допрос» был дописан следователем и надо было его подписать. Я пробегал глазами, подписывал и отдавал адвокату листы. По окончании допроса следователь Беляев Г.А. произнес: «Консульство [Казахстана] я уведомлю». Разумеется, консульство уведомлено не было, как потом оказалось.

После допроса я просил адвоката связаться с моей женой и сообщить ей, что произошло и где я. «Ну ладно, но если следствие узнает, то это может разорвать досудебное, если это повлияет на следствие», — ответил он.

Кабинет следователя Алексея в здании УФСБ. Рисунок сделан по описанию Виктора его супругой Александрой

Изолятор временного содержания

«Спал ли я, я не понял»

В ИВС меня конвоировали пешком. Во время осмотра пришел доктор, он стоял в паре метров от меня и ко мне не подходил. Спросил про подбородок, я сказал, что ударился.

— А что за пятна? — продолжил он.

Я посмотрел на оперативников, они — на меня.

— Не знаю… — ответил я.

— Болят?

— Нет…

Дальше был следующий вопрос, в это время оперативники достали справку из больницы и вручили доктору.

— Что это? — спросил он.

— Ну, что он здоров, — пояснили ему. — 24 числа освидетельствовали.

Кто-то похихикал, что 24 января в 00:30, мол, было недавно (полагаю, был первый час ночи 25 января), хотя на самом деле прошли сутки.

В камере было темно и <нрзб>. Сокамерник спросил, «в первый раз или во второй». Он представился, но имени я не помню. На вопрос, за что он здесь, он назвал статью «сто… пять», точно я не помню. «Порезал. Ножом», — пояснил он. Я лег и закрыл глаза.

«Подъем!» — услышал я новость, что пришло утро. Закрыв глаза снова, открыл их от шума — сокамерника уводят. В третий раз уводили меня. «Мусор!» — скомандовал человек в форме. Я не сорил, да и нечем мне было; ответил, что мусора у меня нет. «Точно? Весь мусор, даже не твой!» — приказал он. Я собрал пару бычков, чьи-то носки и положил в мешок. Спал ли я — я не понял.

Суд. «Это не публичный дом». СИЗО

Меня доставили в суд. Часть лиц я уже видел; также все, кто меня конвоировал, были мне знакомы. В авто оба раза (в суд и из суда в СИЗО) со мной пытались неформально общаться на отвлеченные темы. Я все еще был подавлен и почти не говорил — говорили оперативники. Какое-то время мы сидели у зала, затем меня поместили в клетку, и суд начался.

«…Во время допроса подозрения следствия признал… сдерживающих связей нет… имеет доход… подкуп свидетелей… заключение под стражу…» — тараторил следователь.

Судья спросила, согласен ли я со следствием. Я ответил, что не знаю, что сказать. «На усмотрение суда оставляете?» — спросила она. «Да», — ответил я. Адвокат повторил: «На усмотрение суда».

Госзащитник через несколько минут подошел и сказал: «Ну, я пошел», — после чего покинул зал.

Уходя, судья сказал, что это на 40 минут. В какой-то момент я прилег на лавку в клетке. Следователь Беляев Г.А. подошел и сказал, что это не публичный дом и лежать мне тут нельзя. Затем он задавал вопросы по поводу знакомой жены и смогу ли я ее опознать.

Зачитав постановление, судья ушла в комнату и вернулась в штатском. «Вы, если на рапорт [Бондарева К.А.] ссылаетесь, то должны его представить суду!». На что сотрудники УФСБ ответили, что «всегда не надо было приносить и всегда все было норм». В постановлении написано, что суд изучил материалы дела, среди них был рапорт старшего о/у УФСБ России по СПб и ЛО Бондарева К.А. об обнаружении признаков преступления.

В СИЗО-3 сотрудники мне приказали разуться-одеться до прихода врача. «Ну, внешне только лицо», — сообщили врачу сотрудники СИЗО. Я все так же сказал, что ударился. Было несколько диагностических вопросов, где я сказал, что у меня псориаз. Сотрудники ушли, и я чего-то ждал. Пришел врач и снова задавал какие-то вопросы, сказал, что могу к нему обращаться по поводу псориаза. Про пытки я ему ничего не сказал, понимая, что сотрудники УФСБ все еще в соседней комнате — тем более, [они] могут быть в сговоре с СИЗО.

cripo.com.ua